Марат Гельман — куратор, галерист и культурный деятель, сыгравший важную роль в формировании постсоветской сцены современного искусства. Он родился в 1960 году в Кишинёве (тогда СССР). Начав карьеру инженером, в 1990 году он основал одну из первых частных галерей современного искусства в Москве. Галерея Гельмана быстро стала центром провокационного, политически заряженного искусства, помогла заявить о себе таким художникам, как Олег Кулик и «Синие носы», и предоставила площадку для работ, бросавших вызов официальным нарративам в эпоху социальных перемен.
В 2000-е годы Гельман расширил влияние за пределы Москвы, став директором музея современного искусства PERMM в Перми. Там он использовал современное искусство как инструмент развития культурной и гражданской жизни регионов, организуя фестивали и выставки, привлекавшие внимание всей страны. Однако его открытая политическая позиция и поддержка спорных художников привели к конфликту с властями. Столкнувшись с цензурой и давлением, Гельман покинул Россию и поселился в Берлине.
В последние годы он сосредоточился на AI — искусстве, создаваемом с участием искусственного интеллекта, основав в Берлине галерею Guelman & Unbekannt, одну из первых в Европе, полностью посвящённых искусству ИИ.
Данный проект создан художником, который стремится стать своего рода еврейским Энди Уорхолом. С одной стороны он хочет быть на него похожим, с другой стороны постоянно находится с ним в дискуссии, спорит с ним. Так же как Уорхол он склонен к иконным образам, любит повторять полюбившиеся сюжеты, как Уорхол он идет против течения: пока все бросились в ИИ и генеративное искусство он настаивает на живописи, сделанной художником с помощью кисти и масляной краски. Конечно, он мечтает о славе Энди Уорхола, но только работать он начал в тот момент, когда евреем быть стало сложно, а иногда и опасно. Родом он из России и столкнулся сразу с двумя канселами – Cansel Russian Culture и Cansel Jewish Culture. Но конечно же минуя образ «гельмана-еврея» всех сразу интересует, как этот художник соотносится с реальным человеком Маратом Гельманом - известным галеристом, музейщиком, коллекционером, куратором, а теперь ещё и художником.
Гельман тут выступает как Диоген – «ехидный и злой индивидуалист, который демонстрирует, что ни в ком не нуждается». И даже этот текст пишу я сам, Гельман, объявляя наступление в искусстве эпохи абсолютного индивидуализма. Здесь я цинично использую искусственный интеллект создавая художественных агентов - гельман-художник, гельман-куратор, гельман-критик, галерист, коллекционер.
Цинизм как культурная позиция вошел в искусство одновременно с модернизмом, после крушения ценностей Первой мировой войны. В массовом восприятии цинизм имеет негативный, реакционный оттенок, связывается с конформизмом. Однако, если обратиться к его истоку – античному кинизму – становится заметно, что в проекте «Гельман-еврей» задействованы его базовые приемы: борьба против элитарности и претензий посвященных, «низкая» теория, выдвигающая на первый план гротескное воплощение.
Как пишет Петер Слотердайк: «В культуре, где закоснелые идеализмы сделали ложь формой жизни, процесс истины зависит от того, найдутся ли люди, достаточно агрессивные и свободные (“бесстыдные”), чтобы высказать истину».
В принципе в русском искусстве достаточно давно существует традиция создавать искусство от лица вымышленного персонажа, в первую очередь вспоминаются Козьма Прутков, Чарльз Розенталь, выдуманный Ильей Кабаковым, И. В. Климентов у дуэта Комара и Меламида. Это позволяет автору не стесняться банальностей, лобовых решений. Но впервые автор и персонаж носят одно и то же имя, и фактически реальный Марат Гельман передает очень много автобиографического своему вымышленному художнику.
В отношении к нему идентичность Гельман-еврей не является настолько очевидным. Он известен как российский галерист, который родился в Молдове и является ее гражданином, живет в Черногории, открывает галерею в Берлине. Чувствует ли себя Марат Гельман евреем?
Ответ, который мы находим на выставке, это ответ да. И по-настоящему Гельман почувствовал себя евреем именно тогда, когда его коллеги по всему миру стали выступать против Израиля, отказывать евреям в праве на свою страну, на жизнь, стало небезопасно в Европе, в этот момент Марат Гельман решил, что он еврей, и он должен об этом громко заявить.
Возвращаясь к самим работам, мы обнаруживаем размышления художника о том, что такое быть евреем в искусстве. Цинизм автора достаточно умело прикрыт любовью персонажа к живописи как таковой. Акцентирование внимания на нюансах живописи, эскизность, незавершенность, желание видеть зрителя в соавторах – это те качества, которые по мнению Марата Гельмана должны быть присущи художнику еврею. Да он хочет быть похожим на Энди Уорхола, но у него нет печатной машины, шелкографии, и поэтому все повторы он делает вручную и таким образом заставляет зрителя погружаться в поиск различий между повторами, которые на самом деле являются вариациями.
С помощью этой иллюзии рукоделия, небрежных мазков кисти, Марат Гельман стремиться что бы зритель забыл на время, что перед ним продукция, созданная ИИ.
Но вот Блондинка в вечернем платье рядом с женщинами в восточных одеждах и с автоматами (одна из которых, кажется, о господи, с нимбом) – из каких гор информационного мусора и визуальных штампов извлечена эта картина? Кто ее придумал – полностью искусственный интеллект или все же кто-то стоял за ним? Можно ли справиться с описанием сюжета, пытаясь вычленить использованные стереотипы, например встречу Востока (Ближнего) и Запада? Или воспользоваться дихотомией: женщина и война? А может, здесь сталкиваются искренность (патриотизм, автоматы) и ложь (консьюмеризм, Голливуд)? Или же – внутренние противоречия капитализма: шоу-бизнес и военный бизнес?
В случае проекта «Гельман-еврей» все ссылки здесь, какую ни выбери, ведут в табуированную зону «от реки до моря», к множеству проблемных точек, беспокоящих зрителя: вы на чьей стороне?
Нахальство, с которым цифровые редимейды, созданные ИИ на еврейскую тему, внедряются в выставочное пространство, отсылает нас к истокам модернизма – к богохульному писсуару Марселя Дюшана с очертаниями женской головы в накидке и подписью-анаграммой: R. Mutt – Mutter. Спустя полвека в СССР андерграундный дуэт Виталий Комар & Александр Меламид создал иную вариацию Мадонны – «Портрет жены с ребенком», скандально нарушив «чистоту» нонконформизма, воспользовавшись языком советской уличной пропаганды.
На протяжении XX века в искусстве существовали стратегии художников, бравших на себя задачу очищения современного искусства от омертвелых ценностей, академических штампов и идеологических канонов путем инвазивного внедрения артефактов антиискусства, цинично опровергающих установленные эстетические нормы. Последним грандиозным актом провокации можно считать проект Дэмиена Херста «Сокровища с места крушения “Невероятного”» – поддельный затонувший корабль, который публика в Венеции рассматривала с тем же ажиотажем, словно не знала, что это стопроцентная фальшивка.
В проекте «Гельман-еврей» сотрудничество с ИИ столь же бесстыдно – и с точки зрения левой идеологии, и национального самосознания еврейства. Например, персонаж в кипе, играющий на скрипке, из которой одновременно вылетают автоматные очереди. Он лишен даже намека на героизацию, как у «бесславных ублюдков» Тарантино; он скорее похож на слегка карикатурный образ еврея из польского или украинского местечка.
В Европе к евреям сегодня отношение позитивное, бережное. Европейцы готовы очищать памятные таблички, порицать деяния предков, искренне демонстрировать вину. Европа хочет быть хорошей по отношению к евреям, как бы компенсировать то, что уже не исправить. Там еврей с виолончелью, скрипкой или в галстуке — символ культуры, интеллекта, тонкости.
Появление Израиля как отдельного государства изменило жизнь всех евреев — не только тех, кто живёт там, но и тех, кто находится за его пределами.
Это создало новую структуру отношения к себе, новую ответственность. Теперь еврей в любой точке мира не просто представитель меньшинства, а участник большой истории, связанной с государством, с территорией, с силой.
Израиль выстраивает совершенно другой образ — сильного, вооружённого, способного себя защищать. Человек, который меняет скрипку на автомат, там не вызывает шока. Это часть нормы. В то время как для Европы это совершенно не приемлемо. Из этого и рождается концепция «Плохие и хорошие евреи» - еврей со скрипкой воспринимается как «хороший», а когда берет в руки автомат, то сразу становится «плохой».
Эта двойственность, этот внутренний конфликт между образом жертвы и образом защитника — один из самых болезненных и честных сюжетов современной еврейской идентичности. И мой проект — дань памяти моей еврейскости, памяти моей матери, моей многочисленной родни. О том, как я заново примеряю на себя собственное происхождение уже как художник.
