Марат Гельман. Персонально ваш

Интервью на живом гвозде с художником и куратором Маратом Гельманом затронуло войну, политическую роль искусства, искусственный интеллект и будущее русской культуры в Европе. Гельман связывает значение художников с их способностью действовать без организации и показывать, что сопротивление возможно даже в условиях репрессий.

Гуманитарная миссия в Олешках — надежда без стратегии

Гельман увидел в миссии проявление милосердия, которое помогло спасти жизни вопреки запретам и правилам. Это для него надежда на человеческую и христианскую цивилизацию, а не обещание мира.

Ведущая спросила, может ли случившееся стать чудом, которое удастся повторить в других точках войны. Гельман ответил, что надежда есть, но прежние надежды не оправдались. Он не видит, чтобы Путин был готов идти к миру иначе, чем в результате чуда. Поэтому, по его словам, строить стратегию на надежде нельзя: если после Олешек наступит перемирие, это станет счастьем, и планы можно будет быстро поменять. Пока он исходит из того, что война продлится как минимум эту зиму.

Антивоенное сообщество — три направления борьбы

Отвечая на вопрос ведущей, почему он говорит «мы», Гельман связал это с участием в разных конференциях и принадлежностью к сообществу. За три дня до разговора завершился форум русскоязычной культуры в Европе «Славанова», на этот раз на Кипре; Гельману там понравилось, и он думает, что следующий форум тоже стоит провести на Кипре. На следующий день начиналась конференция Антивоенного комитета.

Гельман описал три направления войны, которую, по его оценке, ведёт Путин:

Против Украины: война с оружием, дронами и ракетами.

Внутри России: против свободолюбивых людей, демократии и других противников режима.

В Европе: борьба за умы людей.

Гельман считает, что Путин уже не выиграет войну в Украине, но успешно продвигается в Европе: там появляются его сторонники. В Германии таких людей называют «путиноферштейнами». По словам Гельмана, европейские настроения влияют на помощь Украине и продолжение санкций. Он связывает часть симпатии к Путину с русофилией и любовью к русской культуре, России и русским.

Ведущая спросила, не смешивают ли в Европе Россию с Кремлём так же, как это делают в России, упрекая уехавших в предательстве. Гельман ответил, что одни различают страну и режим, другие — нет. Задача его движения — увеличить число тех, кто видит разницу. Он назвал себя и своих единомышленников россиянами, которые любят Россию, но выступают против Кремля. Слово «оппозиционная» он не хотел использовать для описания этого движения; назвал его протестным.

В качестве примера Гельман вспомнил поездку в Молдову во время парламентских выборов. Там, по его словам, 25% населения — русскоязычные потомки людей, в том числе офицеров, которые после службы переезжали туда, где любили Россию. Гельман приезжал туда вместе с Дмитрием Гудковым и Евгением Чичваркиным; Элина Шульман говорила с людьми о России по-русски, оставаясь противницей режима. Для многих встреча с русскоязычными противниками Кремля стала поводом усомниться в отождествлении России и власти.

На примере Молдовы Гельман также описал влияние пропаганды на русскоязычные семьи. В стране есть русские школы и учебники истории на русском, но учебники Российской Федерации использовать нельзя, поэтому их нужно писать заново. По его словам, задача оппозиционного сообщества — увеличивать долю тех, кто различает Россию и Кремль; задача кремлёвской пропаганды — запутывать людей. Её усилия, считает он, небезуспешны. Он связал преследования и лишение гражданских прав с этой борьбой за умы в Европе.

Художники внутри России — культурное влияние без политической организации

Ведущая усомнилась, что эмигрантские политики могут влиять на происходящее в России. Она противопоставила их художникам, чьи книги читают и чью музыку слушают. Гельман согласился, что в борьбе внутри российского общества на первое место выходят люди искусства, а не уехавшие общественные деятели и политики.

По словам Гельмана, к политике уехавших можно предъявить претензию, что они не остались «вместе с народом», но для художников это не так. Он привёл Монеточку как пример музыканта, чья аудитория остаётся с ней во «ВКонтакте», где бы она ни жила. Гельман также утверждал, что аудитория Аллы Пугачёвой полностью совпадает с аудиторией Путина. Поэтому публика, по его словам, спокойно воспринимала критику власти от Бориса Гребенщикова и других музыкантов, но встревожилась, когда высказалась Пугачёва: она обращалась непосредственно к людям, затронутым пропагандой.

Ведущая заметила, что реакция властей на песни, рисунки, надписи и книги может казаться доказательством огромной силы художников. Но, предположила она, власть может просто быть устроена так, что подавляет любые проявления. В ответ Гельман назвал это «силой слабого»: политика может лишиться партии, бизнесмен — денег, а художника труднее подавить теми же средствами.

Гельман описал художника как одиночку, которому не нужно создавать организацию. Он может показать, что сопротивление возможно без объединения и что отдельный человек имеет значение. В условиях слежки и репрессий художник не только высказывается сам, но и демонстрирует другим модель поведения. Гельман связал эту идею с ненасильственным сопротивлением Льва Толстого.

Он сопоставил несколько художественных акций и реакцию на них:

Александр Бренер: во время Первой чеченской войны он ворвался в Елоховский собор и устроил разрушения. В 1990-е его взяли под стражу; утром Гельману позвонили, попросили принести штраф в 500 рублей и забрать Бренера. По словам Гельмана, об этой истории забыли.

Pussy Riot: в храме Христа Спасителя участницы спели песню и не сломали ни одного стула, но получили два года заключения. Об этом узнал весь мир; Гельман упомянул публичную поддержку Пола Маккартни и Мадонны. Он также отметил сходство места, где Бренер вызывал Ельцина на бой, с местом, где Pussy Riot исполнили песню «Путин зассал», но предложил уточнить подробности у Нади Толоконниковой.

Дмитрий Пригов: в 1987 году он расклеивал на остановках цитаты из Библии. Вместо телефонных объявлений там были тексты с точными ссылками на главы и псалмы. Пригова задержали за распространение информации в общественных местах. По словам Гельмана, власть не понимала, как отличать художника от сумасшедшего или политического активиста; в итоге различать художника и его действия можно было, зная его имя и творчество.

Ведущая уточнила, что власти могли счесть библейские цитаты церковной пропагандой. Гельман ответил, что точных оснований для задержания он не помнит: Пригова взяли за распространение информации, хотя тот не призывал сменить власть. Цитаты были выбраны так, что работали против власти, но оставались библейскими текстами. Ведущая предположила, что подобная акция и сегодня могла бы вызвать острую реакцию.

Гельман считает, что художник проверяет общество: здоровое общество реагирует спокойно, нездоровое — болезненно. Без реакции власти акция могла бы пройти незамеченной, но сама реакция и придаёт ей общественный вес. Он также отметил, что власть не всегда действует как единое целое. По его версии, во время войны она сплачивается, но в остальных сферах распадается на кабинеты, каждый из которых добивается бюджетов и средств для борьбы с очередным врагом. Чиновникам нужны новые враги, чтобы обосновывать свою работу и необходимость власти; после разгрома оппозиции они переключились на свободную прессу, а затем на другие группы. Ведущая сказала, что опасается переоценить влияние контрпропаганды и преследуемых художников. Гельман ответил, что преследование и влияние не противоречат друг другу: он сравнил их с силой действия и противодействия.

Брюссельская галерея — карикатура как политическое оружие

Гельман рассказал, что примерно полгода назад они открыли галерею в Брюсселе, где сегодня открывалась выставка «Власть художника». Брюссель он назвал центром Европы и отметил, что они часто выступают там, в том числе в Европарламенте как эксперты. Галерея занимается политическим искусством.

На выставке представлены работы Бориса Ефимова, одного из Кукрыниксов, и Алёши Ступина. Ефимов, по словам Гельмана, служил власти и прожил 108 лет. Для выставки отобрали его карикатуры на НАТО, которые Гельман сопоставил с сегодняшней риторикой. Эти работы, считает он, показывают сходство нынешней лжи с прежней.

Ступин — художник, который придумал мальчика Алёшу Ступина. Этот персонаж рисует то, что ему навязывают или что он видит по телевизору. Для выставки отобрали 20 работ об отношениях Путина и Трампа. Ступин живёт в Америке, и эти работы дают взгляд из Америки. В них, по словам Гельмана, Путин выглядит человеком, который управляет Трампом как марионеткой и подсказывает ему, что говорить. Гельман также отметил, что оба художника в своих карикатурах лишают политиков величия и делают их смешными.

Позже Гельман назвал выставку «Власть искусства», говоря о карикатуре и сатире как об оружии художника. Он вспомнил журнал «Шарли Эбдо» и случаи, когда карикатуры приводили к убийствам и международным скандалам. По его словам, политик может меньше бояться противника, чем человека, который не воспринимает его всерьёз.

Цифровой доступ — аудитория остаётся связанной с Россией

Ведущая поставила под сомнение возможность распространять фильмы и другие произведения, если обычный прокат недоступен. Гельман возразил, что фильмы можно скачивать по сети. Он вспомнил, как в молодости они меняли конденсаторы в радиоприёмниках, чтобы ловить польское радио. Сейчас, по его словам, есть VPN, а часть соединений через провода и оптоволокно не ограничена так же, как беспроводная связь. Он сразу оговорил, что не специалист и может ошибаться.

Гельман предположил, что фильм Звягинцева «Минотавр» в России уже посмотрели многие. Он также привёл статистику своей страницы в Facebook: 40% просмотров приходятся на Российскую Федерацию, без учёта пользователей с VPN, которые не распознаются как российские. У него, по его словам, 60 тысяч подписчиков в Facebook и 100 тысяч в Twitter. Ведущая заметила, что статистика может быть сложной; Гельман повторил, что судит только по данным Facebook.

«Преодоление страха» — продолжать жить перед лицом угрозы

Гельман рассказал о проекте «Преодоление страха». Примерно два года назад, когда у Путина плохо шли дела в Украине, тот стал напоминать Европе о российском ядерном оружии и угрозе применить его, если российской государственности будет что-то угрожать. Тогда Гельман жил в Берлине, и журналисты и политики часто спрашивали его, может ли Путин нажать на кнопку. Гельман считал, что может: он описал Путина как пожилого человека, который, по его мнению, предпочёл бы отсутствие мира миру без той России, какую представляет себе. Но отвечать только «да, может» означало бы, по словам Гельмана, играть в путинскую игру и усиливать страх перед ядерной войной.

Гельман не хотел лгать, но и не хотел помогать шантажу. Он решил, что можно ослабить шантажиста, показав, что его не боятся. Для этого он начал писать красивые пейзажи с ядерными взрывами. Проект назывался «Страха нет». Гельман связал эту работу с собственным опытом: в десять лет он понял, что однажды умрёт, и сначала был потрясён. Позже мысль о смерти стала для него привычной; она не мешает жить, творить и любить. По его словам, из осознания смертности возникают великие произведения, например «Гамлет».

Работы с изображениями взрывов показывали в галерее в Нью-Йорке и на Art Basel; в декабре должна была пройти большая выставка в Нью-Йорке. Гельман описал картины как роскошные и написанные в разных стилях. Посетители Art Basel улыбались, когда узнавали стили художников, которым он подражал. Среди картин была сцена с мужчиной и женщиной, возможно мужем и женой: они сидят у дороги и смотрят на взрыв вдали, в поле, написанном в стиле Ван Гога. Гельман посоветовал искать выставку по запросу «Festival It is beautiful».

Гельман не утверждал, что искусство решает проблему страха. Он назвал его не лекарством, а болью, которая может задать направление: перестать бояться. Его предложение — смеяться в лицо тому, кто угрожает ядерным взрывом, и продолжать жить. Ядерный удар может произойти, а может и нет; он также упомянул возможность смертельного коронавируса, кометы или остывающего Солнца. По его мысли, цивилизация конечна так же, как человек смертен, поэтому угроза ядерной кнопки не должна останавливать жизнь.

Искусственный интеллект — художнику остаётся личный опыт

Ведущая предположила, что художник может сначала решать собственную проблему, а потом находить отклик у других. Гельман описал смену художественных ролей: около ста лет назад авангардисты видели себя частью общественного движения и помогали оформлять революцию; позднее многие сосредоточились на личном опыте.

С появлением искусственного интеллекта художник, по мнению Гельмана, становится философом, который отвечает на вопрос, зачем создавать новую работу. ИИ уже может создавать изображения, объекты и анимацию, а со временем сможет делать то, чего пока не умеет. Но у него нет личной биографии, болезней, тела и смертности. Поэтому художнику всё важнее пропускать работу через собственный опыт и говорить от своего имени.

Гельман связал эту позицию с личным переживанием еврейской идентичности. После трагедии 7 октября он, по его словам, впервые почувствовал себя евреем через сопереживание; он вырос в еврейской семье из Молдовы, но прежде эта часть идентичности занимала для него далеко не главное место. В Праге он устроил выставку «Гельман еврей». По-чешски слово «еврей» звучит как «жид», и на уличных афишах было написано «Гельман жид». Выставка прошла успешно, но её смысл, как считает Гельман, связан именно с его личным переживанием. Он думает, что говорить от собственного имени станет для художников единственным способом работать.

Будущее России — изоляция отдаляет её от технологий

Ведущая спросила, представляет ли российская власть будущее, когда говорит о цифровизации и технологиях. Гельман ответил, что Путин, по его оценке, хочет вернуться в XIX век, который считает золотым веком Российской империи, но взять туда айфон, искусственный интеллект и технологии долголетия. Он назвал это парадоксом мышления.

Гельман противопоставил идею изоляции идее будущего. По его словам, дело не только в разрушенных дата-центрах и отсутствии распределённых сетей: сама установка «иметь всё своё» и не общаться с миром принадлежит прошлому. В развитии искусственного интеллекта он видит двух будущих гегемонов — Китай и США. Россия же, у которой огромные территории, которыми она фактически не управляет, рискует стать глубокой периферией.

Гельман привёл теорию о странах, которые создают открытия, и странах, которые умеют ими пользоваться. Первые вкладывают средства в науку и технологии, вторые применяют созданное и могут получать экономические преимущества. Россия, по его мнению, могла бы стать страной второго типа благодаря европейскому населению и наличию гуманитарной и технической интеллигенции. Он привёл компанию Михаила Ходорковского как пример: тот не разрабатывал нефтяные технологии, но использовал их и создал современную компанию.

В качестве контраста Гельман пересказал слова своего товарища Михаила Эпштейна о двух событиях, произошедших одновременно: в России начали продавать сувенирную кувалду Пригожина с настоящей семикилограммовой железкой, а OpenAI объявила о достижении языковой моделью состояния искусственного интеллекта. Гельман считает, что нынешнее российское государство губит себя своей идеологией. При этом он уточнил, что обречённых территорий и стран не бывает: на месте этого государства при благоприятных обстоятельствах может возникнуть более жизнеспособное образование, способное занять место в XXI веке.

Русская культура в Европе — культурное меньшинство с собственной инфраструктурой

Ведущая поставила под сомнение разговоры о том, что люди со всего мира переезжают в Россию ради особой духовности. Гельман ответил, что не знает, насколько это соответствует действительности, зато видел много детей российской элиты, которые учатся именно в Европе. После этого он перевёл разговор к русскоязычной жизни в Европе.

По словам Гельмана, уехала не горстка отдельных людей, а большинство русской культуры. Он перечислил писателей, живущих в разных европейских странах: Сорокин и Улицкая — в Берлине, Акунин — в Лондоне, Шишкин — в Швейцарии, Глуховский — в Париже. Даже Алексей Иванов, которого Гельман назвал почвенником, живёт в Англии. Русская культура, считает он, интегрируется в европейскую сильнее, чем когда-либо.

Гельман привёл несколько примеров этой культурной инфраструктуры:

Театры и художники: в Берлине, по его словам, работают три русскоязычных театра; в культурном кругу участвуют около полутора тысяч художников, связанных с европейскими институциями.

Культурное меньшинство: в Берлине на русском говорят 10% населения. В Черногории был период, когда доля русскоязычных доходила примерно до 15%; министр культуры, по словам Гельмана, был готов поддержать культурную автономию.

Книгоиздание: Freedom Letters выпускает 200 книг в год — примерно по три в неделю. Подобных издательств два или три, а русскоязычных издательств в Европе в целом около 50.

Гельман назвал опыт русской культуры как европейской культуры меньшинства уникальным. По его мнению, утрата опоры на огромную территорию может дать ей новый импульс и надежду стать частью Европы. Он подчеркнул, что речь не об отдельных уехавших: по его оценке, больше половины русской культурной среды покинуло Россию, а русская культура сегодня развивается и публикуется в Европе. При этом он согласился с ведущей, что что-то осталось в России и что-то переехало, но сформулировал итог так: культурная элита раскололась с властной элитой.

Европа — перестройка с открытым исходом

В конце разговора Гельман сказал, что происходящее в Европе — отдельная и драматичная тема, но в ней он видит выход. Через Парламентскую ассамблею Совета Европы в Страсбурге и Европейский совет, по его словам, видно, как Европа меняется и отвечает на кризисы.

Гельман верит, что после этого периода Европа снова станет важнейшим центром мира — важнее США и Китая. Сейчас она переживает сложный этап, связанный с перестройкой самой архитектуры жизни в Европе, но этот процесс кажется ему интересным и оптимистичным. Он добавил, что нужно закончить войну и постараться, чтобы хотя бы часть российской реальности участвовала в европейском проекте. Обсуждение европейской темы они решили продолжить в другой раз из-за нехватки времени.

### Главные мысли

‍

‍

Ещё: